«Смерти нет, смерти нет», —
Повторял Толстой.
Ледяной полночный свет,
Солнца свет живой.
Мотылек родной, душа,
Как ты хороша!
Но тебя так манит блеск
Звездного ковша!
Кто сильней тебя любил
Счастья своего?
Через мостик без перил
Сломя голову бежал,
И тебя не позабыл,
И сачком не угрожал —
Помяни его.
Das Jahr ist tot und leer von seinen Winden
Georg Heym
Цветы уснули в клумбе, как в могиле,
А в лужах стынет отраженье сада.
И если нам чего-то не простили,
Теперь просить прощения не надо.
И это ожиданье катастрофы,
И звезды в толчее зодиакальной —
Лишь конькобежца меркнущие строфы
На ледяной поверхности зеркальной.
Как ты сказал все стало, только хуже:
Земля забылась, холодом повита,
Но вместо пробуждения от стужи
Прошли дожди из стали и иприта.
Гусары в черной форме с черепами
И миллионы, скошенные гриппом...
Поэтов будет мало между нами,
Не громом все кончается, но всхлипом.
Вдруг очутившись на празднике жизни
В грозной, сырой, ненадежной отчизне,
Кто в суете ожидает от Бога
Полного счета, земного итога?
Это внезапное пробужденье
На перекрестке вселенского тленья
Средь неуемного шума и воя
На полпути в измеренье иное.
Видов ли, лиц наслаждается сменой,
Кипрскою иль шоколадною пеной —
Но от веселья уставшее зренье
И в пустоте различает движенье.
Там, где нельзя ни заснуть, ни проснуться,
Ни в материнское лоно вернуться,
В гомоне и толчее беспрестанной,
Как в механической фуге органной,
Мне навсегда предлагает остаться
Робкая муза в обличье паяца,
В непостижимую даль убегая
Словно стена на границе Китая.
Где-то живут ожиданьем покоя,
О, Серендиба дыханье родное,
О, небеса, благодатны и сини,
Словно зимы не бывало в помине.
Но о зеленые, нежные склоны
Мокрою плетью ударят муссоны,
Но и в чертогах растительной власти
Ненависть и кровожадные страсти.
Так пожелаем ли мы охлажденья,
И искупления, и растворенья,
Как на экваторе белого снега,
Как возвращения в точку омега?
Здравствуй, безвременья ласковый холод,
Вспышками звезд и галактик расколот,
Радостный зритель в театре вселенной
И почитатель ее непременный!
То, что чирикало, пело, порхало —
Все кристаллическим шорохом стало.
То, что водою живою кипело,
Стало слоями рыхлого мела.
То, что прошло, — навсегда позабыто,
То, что случится, — как искра болида,
И застывает в снежном покое,
В холоде светлом и то и другое...
Над крышей мира, над Парижем
В блаженном токе кровеносном
Ко мне склонялось небо рыжим
Стучащим солнцем многоосным.
То небо было продолженьем
Движенья и земной дороги,
А не случайным приглашеньем
В трансцендентальные чертоги.
Оно искрилось и звенело,
И, отделяя тьму от света,
Гренландии прекрасной тело,
Лежало, холодом одето.
Пока в глазах блестят любовь и влага,
Они глядят назад без сожаленья:
Оставленные видят поселенья
И остов позабытого «Варяга»,
Заржавленную проволоку Гулага,
И испускает демон повторенья,
Курантов гимн, змеиное шипенье,
Кремлевской гири замирает тяга.
Часы стоят и не идут минуты,
Когда навечно лютые малюты
Кукушкам опечатывают дверцы.
По вам сверять истории таблицы,
Детоубийцы и отцеубийцы,
Опричники, чекисты, самодержцы.
Да, это жизнь: всегда несправедлива,
А иногда преступна и коварна.
Она бурлит и бродит, точно пиво,
И ластится, как кошка, благодарно.
Да, это жизнь: к тому немногословна,
Что с нею повстречались мы случайно.
Она молчит так напряженно, словно
И может быть в молчанье этом тайна.
Да, это жизнь: она не виновата,
Что в каждой мышце, в каждом сухожилье
Она сокрыла и зерно распада,
И силу, расправляющую крылья.
В двух шагах от знакомых и ярких картин,
Где встречается с хромовой желтой кармин, —
Там порядки в дыму боевые,
И по мертвым шагают живые.
На несметных полях у вражды мировой
Только крики, и стоны, и вихрь огневой,
И уже с сотворения мира
Нависает над кистью секира.
И художник писал, выбиваясь из сил,
И писатель, наверно, ночами творил,
Но не вывели души из ада
Севастополя и Сталинграда.
Как хотел бы я это сраженье забыть!
Но не в силах я армии остановить:
Наступают солдаты, до края
Загрунтованный холст заполняя.
И впивается в плоть раскаленный металл,
Что бы я ни сказал, что бы я ни писал,
И ощерилось зло мировое
На бесправное слово живое.
Каким полусогнутым старцем
Подписан сей грозный указ?
Горючим затеплится сланцем
И факелом вспыхнет, как газ.
Что скрыл он от нас за словами?
Закон непонятный суров –
И черное небо над нами
Раскинуло звездный покров.
В лес собрались за орехами
По пути варяги в греки.
Поселились, понаехали,
Получили на орехи.
И с тех пор — сплошная путаница:
Жили с тюрками лет триста,
А потом — толстовцы, путинцы,
Богомольцы, террористы.
Не успел и удивиться я —
А у них уже истерика:
«Ку-клукс-клан и инквизиция
Ночью вздернули Коперника!»
Отчего с голландским знаменем
И с эмблемой византийскою,
Устрашен осенним пламенем,
Я во тьму смотрю российскую?
Теплится заря над Ладогой,
Над Путивлем, Ярославлем...
И родной мордовской радугой
Мне ответ нежданный явлен.
Принесли бородатые всадники
В грязных шубах, с кривыми мечами
Нам устройство тропической Африки,
Все обрезали, что над плечами.
А до этого пьяные воины,
Подбираясь к оливкам и сыру,
Здесь привал ненадолго устроили,
А потом — получили квартиру.
Все по-прежнему. Ночью в тумане я.
Где же здесь фонари и аптеки?
Есть надежда: ведь даже Германия
Не осталась тюрьмою навеки.
Роман психологический:
Подводные течения,
То хохот гомерический,
То крик и злоключения.
Читаю беспристрастно я —
И жалко романиста:
Уж больно страсть зубастая
И дело здесь нечисто.
Пером скрипел он истово
В нужде или болезни,
Он поминал нечистого,
И стал он всех известней...
И плач, и сожаления,
И хохоток нервический.
Такие были веянья
В тот век, еще девический.
Кто выучил неведомый язык,
Свои слова, как музыку, исчислив,
Тот памятник себе живой воздвиг
Из летних дней и полнозвучных листьев,
Из легких одуванчиков, из трав,
Из диких гор, горящих на закате, —
Сей долговечный, светлый кенотаф,
Алмаза тверже, крепче чем палладий.
Наше все и наше ничего —
Мы и убегали от него,
И к нему обратно возвращались,
И его вбирали существо.
Кто тут был, кого тут больше нет,
От кого передают привет
И, печальную назначив встречу,
Заговор от хвори, амулет?
Здесь теперь двойник его стоит:
Бронзу не берет перитонит,
Стужа, дождь и выхлопные газы —
Черный бог, немытый царь Давид.
Нам на кровь чернила не менять,
Все из одного нам выбирать.
Русский дух парит, трансцендентальный,
А внизу — тифозная кровать.
Я укрылся от ночи кромешной,
От ее клинописных страстей,
И пишу я кириллицей нежной
На вихляющей мове моей
Кроветворною силой скворечной,
Безответным каленьем углей.
Как отвесна земля, как поката!
И уходит в озера, моря
Золотой полосою заката,
Рыбьей кожею января,
Чтобы нежности встала заплата
На лежащие глиной поля.
Подари мне лекарство от хворей —
Маслянистый оливковый ток,
Междуречий, средиземноморий
Многолетний и честный итог,
Молока благодатных предгорий
И вина бесконечный глоток.
Вот истории точная мера:
Клином птичим в забвенье летя,
Затихают слова из Шумера
От ударов ночного дождя,
В стихотворном биенье размера
Чужеродном себя не найдя.
Как, объясните мне, они летают?
Над озером и берегом витают,
Ликуя, поднимаясь, пропадая
И окоем до края заполняя...
Мерцанье крыл, биение тергитов
В их дивной пляске тот же пыл Давидов!
Как быстро мышцы маленькие бьются,
Когда они в незримое несутся!
Сверкают, веселятся и не тужат.
Какому богу радостные служат?
Когда захочет — род их преумножит,
Рассердится — смахнет и уничтожит.