Путем перестановок, перебора
Волненье проступает на поверхность.
Выходят волки из сырого бора,
Испуганная мечется словесность,
Без ясной цели, без ума от страха
В лесах бескрайних пропадет из виду.
Но есть цена встревоженному праху
На высшую поднятому орбиту,
Последнего страшащемуся шага,
Бегущему от собственного крика!
Под боком вечность бьется, как баклага,
И под ногами брызжет земляника.
Я жду тебя, желанное спасенье,
Внезапный холод, радостная вспышка,
От темной немоты освобожденье,
Побег, перемещенье, передвижка.
Так Будда под деревом бо
Сидит, ничего не желая.
От жаркого солнца его
Листва укрывает живая.
А после — разложит закат
Свои золотые полотна
И режущий голос цикад
Из леса раздастся бесплотно.
Ему все равно, для него
Ни времени нет, ни пространства.
Бездымно горит вещество
В последнем костре постоянства.
Но вот потухает луна,
И звезд разбредается стадо.
А дремлющий Будда без сна
Все ищет источник распада.
В шумящий холод, в зыблющийся свет
Себя ты без остатка погружаешь
И знаешь, что тебя почти что нет,
Или уже и этого не знаешь.
И море, для которого равны
И волны и ныряющие люди,
С тобою говорит из глубины
Мерцая по неведомой причуде.
Нет для тебя ни неба в синеве,
Ни зелени, ни почвы под ногами.
Когда ты уподобился волне,
Мгновения становятся веками
И исчезают, сжавшись до нуля,
И от движенья вспыхнув, потухают...
Но понимаешь ты, что есть земля
И для тебя там ужин согревают.
Еще не вспомнил ты, где верх, где низ,
Где сладкий воздух, где вода морская,
Но ты плывешь, свой позабыв каприз,
Сквозь холод прародительского рая.
Цветы и сталь на каменном погосте.
Чуть видное волнение гранита.
Из дальних стран улыбчивые гости
Сквозь майский день проходят сановито.
Дрожит земля, и в неподвижном небе —
Ни облачка, ни голубя, ни знака.
И спрятан синий шар в колючем хлебе,
И ветерок расходится от флага.
И гулкий голос сверху предрекает
Правителям и здравие, и славу.
И, как юниц с гвоздиками, лобзает
Бессменный старец всю свою державу.
Все замерло, утихло, но движенье
В весеннем ветре, в легком флаге красном
Распознает рассеянное зренье,
И время смотрит взором безучастным.
Теперь идут тяжелые машины:
Так вот чего мы с нетерпеньем ждали,
И от чего седые властелины
И мальчики в восторге замирали!
Уже проходят танки и ракеты,
И воины суровые шагают:
На головы натянуты береты
И грозное оружие сверкает.
Ни пламенем, ни облаком лиловым
Меня закат уже не удивит.
Мы выросли на всем давно готовом:
Полозьев скрип, рыданье Аонид.
В туман уходит лодка с рыболовом,
Струна, порвавшись, в небесах звенит.
Первоначальной речи средоточье
В забвенье переходит и отточье,
Как всё и вся — и это с ней роднит.
Над родником живительным соседским
Она склоняется с проворством детским.
Лепечет ли она иль говорит —
Не разобрать уже! Поднялся ветер,
Приходит ночь и потухает вечер.
Покуда нам на родине не спится,
Далекими, веселыми огнями
Небесная мерцает заграница
Над белыми и черными морями.
Она нас манит книгой с переплетом,
Украшенным священными словами
О равенстве всесильном, и полетом
Трубящих журавлей над головами,
Движением к едва известной цели,
Желаньем обладания, стремленьем
В лимонный край сквозь зимние метели,
На встречу с незнакомым населеньем.
Им хорошо в своем Ерусалиме
Играть на арфах и бряцать в кимвалы,
А нам уже не уравняться с ними,
Не воспылать любовью небывалой.
И даже долетев до середины
Сырого неба ночью новогодней,
Нам не проникнуть в эти палестины,
Прорезав свод отчизны несвободной.
Скольжение по заснежённым склонам,
Меж звонких волн под парусом движенье,
И в комнате за шторами, в зеленом
И пыльном свете радостное бденье —
Все есть игра, соревнованье духа,
Разминка перед бегом полуночным.
И бьется рифма мячиком для слуха,
Движеньем перехваченная точным.
И нас зовут не золото, не слава
И не восторг мистерий олимпийский,
Но конькобежный холод ледостава
И ледниковый хаос заальпийский!
Забудешься, но в этом ли беда?
Покуда свет обманывает зренье,
В реке одушевленная вода
Предчувствует живое превращенье,
И скалы оплетает виноград,
Заботливой посаженный рукою,
И свежий хлеб дороже всех наград,
Вручаемых поэтам под луною.
Ты забытьем нечаянным богат,
Пронизан светом и летишь над миром,
Как жаворонок, твой пернатый брат,
Как голубок, обожествленный Римом.
И нам в глаза однажды взглянет день,
Застывший пруд в неодолимой тине,
Арбатская персидская сирень
Или цветок средь каменной пустыни.
И амнезия, ласковая мать,
К кроватке нашей голову склоняя,
Нас на ночь глядя станет утешать,
От темноты щербатой защищая.
Звенят слова живым соединеньем
Того, что не было, с тем, что не будет,
И краски насмехаются над зреньем,
Все чувства лгут — кто, грешный, их осудит?
Блаженство правит огненным вулканом,
Бесчинствует в картинной галерее,
И за руанским розовым туманом
Помпейские колеблет эмпиреи.
Так, бражника упрямое круженье
Познав в раю без гласного надзора,
Из малого создаст воображенье
Колючий стог или портал собора,
Воз сена за трехногою кобылой,
Кипящую подсолнечников пасту
И розы нашей родины унылой —
Сырой журнал в гробу энтузиаста.
Достало мне свободы отстраненья
Любой ценой от языка родного,
В колючих чащах чьих напрасно зренье
Опоры ищет на сырое слово.
Зачем свобода мне, зачем обновы?
В сем лошадином Китеже татарском
Подводные пристанища готовы
Псам одичавшим и сынам боярским,
Пропойцам, богохульникам, убийцам,
Березового Рима пилигримам,
И пасынкам славян, и евразийцам —
В сиянии лучины негасимом...
Я слышу вас, поэтов-бунтарей,
Решительно с толпою не согласных
И возводящих из одних согласных
Язык для комиссаров и царей.
Скитаний ваших отческий Пирей,
Итака и Медина для бесстрастных
Героев, оголтелых, велегласных
Молчанием смирявших дикарей.
Пока же речь знакомая горит
Не надо ни олимпов, ни таврид,
Ни зауми, ни гения ошибки.
Когда б не знать случайные слова,
Из детских лет те оспинки-рябинки,
У вас не закружилась голова.
Плывут облака сквозь оконную раму,
Гроза в ослепительной мощи нависла
Так грозно, как пляшущий Шива, как Рама,
Как Брахма всесильный, как блещущий Вишну.
Идут облака, как индийские боги
По храма небесного грузному фризу,
И гневно грохочет вода в водостоке
И в землю уходит, открытую снизу.
Как странно, что нет всеобъемлющей ласки,
А только движение, смерть и рожденье,
И эта гроза, по небесной указке
Ведущая бешеных туч наступленье,
И эта природа с гримасой страданья,
И наша свобода, когда облаками
Укрыта земля пустоты и изгнанья
А новая родина — не за горами.
Так ни о чем ином не говоря,
Как о своей необоримой страсти,
И в нежных ласках радостно горя,
И обоняя наслаждений масти,
И не мешая ищущим губам
Найти источник жаркого желанья,
Любовники ль подчинены словам
В их горностае вечного сиянья?
И мягкий холмик в хвое золотой,
И два набухших трепетом бутона,
Отзывчиво-тревожных под рукой,
И судорога сладостного стона,
И своевольной девочки нога,
Вдруг выбившаяся из-под одеяла...
Как будто бы и вправду на века
Тень русской ветки их соединяла.
Бьется в горных теснинах вода,
С виноградной играя лозой,
Все равно не вернусь я сюда
Ни за радостью, ни за слезой.
Слишком скареден этот гранит,
Сланец слишком источен дождем,
И река никогда не вместит
Крови, стынущей в сердце одном.
Чтобы порядок утраченный
Сумрачной жизни привить,
Нужно ль неметчины, гатчины
В сердце своем возводить?
Или в минутном безумии
Горечь сжигая дотла,
Пепельный конус Везувия
Страшно смахнуть со стола?
Ты ль Эвридика без имени
И судомойка богов?
Ты не просила: «Спаси меня
Из паутины веков».
Нам ли противится времени,
В яму спускаясь без дна? —
Нету для райского племени
Ни конопляного семени,
Ни повивального льна.
Гнилые деревья, низины,
Болотца, поросшие мхом.
Другие тут знали кручины,
Чем тосковать ни о чем.
Влачились путем непроложным,
Брели за Полярной звездой,
Не чувствам потворствуя сложным,
Не правды взыскуя святой:
Сама выводила дорожка
За Черную речку, к чертям.
Была гробовая морошка
Приятна горячим губам.
Там, где живой закат без трепета
Уходит в море головою
И вылепляется из лепета
Моя судьба сама собою,
Там, где кругом загадки беличьи
В хрустящей скорлупе каленой
Разбрасывает ветер, веющий
Над хвоей, горькой и зеленой,
Не опасаясь столкновения
Открытых гласных и шипящих,
Холодной ночи приближение
В шумящих возвещая чащах,
Есть моему предел желанию
Уйти в сплетение растений,
Не слыша речи прорастания
В крови и глине поколений.
Кто ищет радости неверной
Вскормить своею кровью звуки,
Когда их выводок трехмерный
Рванется к небу у излуки
Реки великой пеликаньей?
В объятьях музы африканской
Среди лицейских восклицаний
Кому внимает житель званский?
Какого требуют улова
Птенцы в гнезде своем гранитном,
Живой питаясь плотью слова,
Свинцом швыряя алфавитным?!
Не все ль равно, какою властью
Влечет тебя в круги Сибири?
Играй же с иудейской страстью
На золотой тунгусской лире!
Не страшны звукам перелетным,
Пернатым радостям внезапным,
Просторы, тяжкие бесплотным
Родным теням многоэтапным.
Есть музыка внутри гранита,
В слоях руды за гранью мира,
Покуда бронза не отлита
И в пальцах не застыла лира,
Пока кружит над облаками,
В кавказском ветре замирая,
Меж городскими голубями
Преображенных звуков стая.
Плывет земля горой немытых денег,
Поросшая полынью и тимьяном,
А снизу от нее скалистый берег
Вступает в связь с холодным океаном.
Нет времени застыть и оглянуться
На высоту, глядящую сквозь солнце,
На выгнувшееся затона блюдце
И на огонь небесного червонца:
Так быстро сквозь извилины дороги,
Сквозь камни, склоны и метелки злаков
Проходит воздух, плотный и широкий,
Швыряя в пропасть камешками страхов.
В веселье пляшет мир, не зная смысла,
И, никаким законом не довольна,
Течет вода, исчислившая числа,
Сквозь горный кряж легко и треугольно,
А рядом, в неприветливой долине,
И наша жизнь сбегает, не сгорая,
По скалам, по асфальту и по глине,
По преисподней с уголками рая.
Соль для мертвых и хлеб для живых,
Затерявшись в полях снеговых,
Заблудившись в Кавказских горах,
Обращается музыка в прах.
В орудийном сгорая огне,
Понимая себя не вполне,
Исходящая звуком глухим,
Превращается музыка в дым.
И еще — в металлический звон,
В электрический треск проводов:
Сокрушавшая Иерихон,
Трехголовых смирявшая псов.
Когда бы и в нашей душе, как в Париже,
С приходом зимы становилось все тише,
Прохладней, прозрачней, скупее, честнее —
В поблекшем Ливорно, в земном Элизее.
А то еще, душу приняв на поруки, —
В Смоленске и Мценске, на Ладоге, в Луге,
На каторге духа, в остроге для плоти
С началом зимы, с завершеньем в природе
Извечного круга. В утихшей тревоге.
В Америке смерти. На Дальнем Востоке.
Пугается надежда утешенья
И, устремляясь в небо сквозь суглинок,
На языке лелеет пробужденье
Колючим красноречием песчинок.
Ни отголосков слов, когда-то звонких,
Ни очертаний лиц, неясных зренью,
Так не боится на пригорках плоских
Надгробий ряд, как противленья тленью.
Так, если сверху нет тебе подмоги,
А снизу — шум и шарканье ботинок,
Лети, душа, опередив тревоги,
На твой неотвратимый поединок!
Услышишь смех ты и в раскатах грома,
В движенье молний различишь веселье.
Что страха в том, как далеко от дома
Отпраздновать придется новоселье?!
Все-таки и ты чего-то хочешь,
Удаляясь в блекнущую высь.
Может быть, спасенье напророчишь,
Может быть, — кладбищенскую слизь.
И почив на лоне Авраама,
Проиграв в борьбе с небытием,
Хочет жизнь продолжиться упрямо,
Ощущая смерть под языком.
Но в журчанье запредельном слово
Растворится, форму изменив.
Пей же из источника иного,
Силоамской влаги не испив!
Спит пустыня в бесчувствии ночи,
Рассыпаются прахом дома.
Сна Адамова стала короче
Первозданная звездная тьма.
Я заснул накануне творенья —
И проснулся: к горячим лучам
Из земли потянулись растенья,
Козы прыгали по холмам,
И вселенское длилось движенье,
И струилась река по камням.
Согревая озябшее тело,
Пробуждая уснувшую плоть,
Солнце желтое в небе горело,
Как ему заповедал Господь.
И в миндальном дыму, в сердцевине
Вечной жажды — прекрасная дщерь
Воду горькую в сладкой глине
Мне протягивала теперь.
Когда летели мы вслепую
Долиной узкой меж холмов,
Я видел жизнь едва живую
В зеленом зеркале стихов.
Она таилась где-то рядом:
В реке, напитанной дождем,
В земле, нищающей под взглядом,
В движенье сладком напролом...
Когда деревья, как уроды,
Друг к другу жались над водой
И страшный холодок свободы
Дохнул над замершей душой.
В портовом городе чума
Скользнет по улочке кривой,
Когда очнется ото сна
Бездушный воздух голубой...
В библейском городе пустом,
В горах, восшедших от долин,
Средь мертвых стен, в раю чужом
Я не остался бы один.
Целый день горит в пустыне
Солнце вечности моей,
И печальной благостыней
Дует страшный суховей.
То ли древний свет творенья,
То ли просто забытьё —
Ночью звездное движенье
Тянет холодом в жилье.
В сладком обмороке мира
Жизнь вошла в тела камней,
И маячат зло и сиро
Очертания людей...
Стран полночных облик тает,
Забывается упрек,
И почтовый затихает
В одиночестве рожок.
В Святой Земле, в отечестве чужом,
Где над холмами тьма висит тугая,
Как список дум, исчерченный до края,
Уже, как сон, неясным языком,
Как долгий свиток, славен и храним,
Как список поколений до Адама,
Безмолвия и пыли панорама
Пред взором раскрывается моим.
Не королем Ерусалимским
Пришел на берег он чужой:
За лютым холодом колымским,
За вечным шумом элевсинским
И за альпийскою водой.
Была бы дивная такая
Вторая жизнь открыта мне,
И речь, теперь еще чужая,
Тогда бы стала мне родная,
Как в легком полуночном сне,
От лжи спасаясь, жизнь больную
Как удержал бы я со мной,
Не смерть на берегу Вилюя
Предпочитая, не взыскуя
Чужой гармонии святой?
Казалось, позвать человечество,
Как в гости — веселых друзей.
Но бабочки темное жречество
Лишь стало отрадой моей.
По комнате серая, сирая
Душа мировая кружит —
Пушистая бабочка с лирою,
Подруга бессильных сильфид.
Совсем не к лицу ей смирение,
И бархатный плащ ее смят...
И разве бывает служение
Безмолвнее смерти сто крат?
Разрыдаются ветры, и ягоды
Грозовые покатятся вкось.
И из листьев составятся пагоды,
Проколовшие лето насквозь.
Загорится в зеленом творении
Трепет мысли, любви торжество...
Но легко ли довериться времени,
Для себя не просив ничего?
Спелый хлеб идет, как войско,
В пыльной муке умирать.
Для чего ты встала, Polska,
На кого сбирала рать?
На заставах воздух дышит
Сладким крестиком цветков,
И никто еще не слышит
Отдаленный гул полков.
Но когда в объятьях страха
Вздрогнут рыжие леса
И опустится с размаха
Жатвы ржавая коса,
Станет ясно: золотую
Жизнь от боли не спасти.
И зима стерню сухую
Свяжет стужей по пути.
От земли скандинавской упорно
Отдаляя заклятье лесов,
Вырос город, и вечности зерна
Не минули его жерновов.
А полярная стужа, как стража
Королевская, спит на часах.
И безвременья легкая сажа
Оседает на старых домах.
Я ехал в тумане по горной дороге.
Богемского леса чернели отроги,
И мира холодного пьяная сила
Мой путь от меня беспросветно укрыла.
Казалось, я был у земного порога
И мог бы рукой дотянуться до Бога,
Когда бы не страшная эта завеса
И ржавые ставни осеннего леса.
И если бы только я видел заране
Те сосны и липы по горло в тумане,
Я б выбрал, наверно, другую дорогу,
Где замок и дали, открытые оку.
Невыполненных сколько обещаний,
Надежд нелепых, нежности пустой
Среди зарниц и громовых рыданий
Нам выказано нынешней весной!
Но скандинавским ветром благостыня
Спокойной жизни нам возвещена.
Ни на листах, ни в стеблях трав отныне
Свободы не померкнут письмена.
Немое лето, как дитя больное,
От холода внезапного дрожит.
Горячечная музыка покоя
В его дыханье, кажется, звучит.
Ангел мой, дыхание твоё
Греет жизнь мою сквозь забытьё.
Но когда я в тесном сплю раю,
Я тебя тогда не узнаю
И чураюсь твоего огня,
Судного не ожидая дня.
Ради Рима за морем чужим
Я оставил мой Ерусалим.
Я свою свободу не признал,
Воздух предпочел из всех начал
И внимал, дыханье затая,
Крысоловьей дудке бытия.
...И все что будет только обещанье.
О. Мандельштам.
Все что будет — только обещанье,
И еще нельзя предвосхитить
Неба голубиное дыханье,
Радости нервущуюся нить.
Для чего искать в походке женской
Проявленья высшего добра,
Если можно музыкою венской
Перечесть все звезды до утра?..
Если золотую жизнь земную
Разменять доселе не пришлось,
Обрядись в свободу кочевую,
Голодай и царствуй, как пришлось!
Но железным жалом бьет дорога,
И земля бежит от неба вспять.
Хищная, горит звезда Востока.
Как ее по имени назвать?
О смертельном проси перемирии,
Для хулы свои губы замкни
В беспросветные ночи Кабирии,
В окаянные русские дни.
Ни жестокости нет, ни тщеславия.
Распадается все в пустоте.
И чернила Иосифа Флавия
Разошлись в средиземной воде.
Ищи себе загадок не везде:
Птенцов не потревожить бы в гнезде,
И в утлой лодке в море у Тамани
Кругом вода — и, видно, быть беде.
Но все-таки как дивно холодна
Пронизанная тайною волна!
И если это сон, тогда, о Боже,
Зачем я пробуждаюсь ото сна?
Я думаю, уже пришла пора
Поговорить о будущем всерьез,
Когда вошла недвижная жара
В жилище одуванчиков и роз.
Теперь вода особенно светла,
И тяжек слуху даже звон ведра.
И высоко природа вознесла
Протяжное моленье комара.
Березовый рассыпан алфавит,
Когда в утихший и бесслезный лес,
В последний раз раскрытая, глядит,
Сгорая, книга чисел и чудес.
Так черные ангелы медленно падали в мрак,
Так черною тенью Титаник клонился ко дну...
Г. Иванов
В мире застывшем, в пространстве пустом
Тонет «Титаник», наполненный злом,
Или водою, или бедой...
И поднимается дым над трубой.
Сладостный дым с океанского дна
И запредельная горечь воды.
Ангелы смерти слетают туда,
Чистые перелетая пруды,
Или Неву, или Сену... И где,
Над неподвижной какою рекой,
Небо, не отражаясь в воде,
Не разбирая твой голос глухой,
Не обращая бессмертья в распад,
И не прощая несказанных слов,
Чтобы не встретиться годы назад,
Но дотянуться до горних верхов.
Средь письмен зеленого Корана
Слов своих уже не находя,
Я избрал неверие тумана,
Черствый хлеб на пиршестве дождя.
Все, что мне казалось знаком малым,
Жизнь мою державшим навесу,
В травнике растрепанном пропало,
В придорожном сгинуло лесу.
Я не знал, какой высокой целью
Движим я и почему кругом
Повело встревоженную землю,
Пестрый луг, еловый бурелом.
Может быть, незримая основа
Доброты разлита на корню
Жизни всей, и царствия иного
Я сейчас калитку отворю —
В близкий рай, где не желтеют травы,
И звучат другие имена,
И не звон сиюминутной славы,
Но родная музыка слышна.
Мир теплом едва утешен
И заплакана вода.
Черные глаза скворешен
Растворились навсегда.
Кажется, разговориться
Не удастся впопыхах.
Жизнь, как зернышко горчицы,
Затерялась в закромах.
В крохотной ее короне
Искры смысла не найти.
И напрасно, сжав ладони,
Я себя держу в горсти.
Как этот день безмятежен! В безмолвии осени даже
Ангелы, духи, которых не видно, и все же
Знаешь, что близко они, в невесомой запутавшись пряже,
Не поцарапают колкими крыльями кожи.
Как им ни скучно по синему небу лететь паучками,
Даже они просветленью природы сегодня подвластны:
Так и плывут, оградившись от мира лучами
Вечности поздней, сияньем славы безгласной.
Когда узнаешь, что произошло,
Каких еще возжаждешь ты щедрот?
Теперь твой мир во тьме не пропадет,
Хоть ночь идет, нам все еще светло.
И все-таки, кому же повезло
В краю, где и слова наперечет,
В том полусне, где нечет, а не чет,
Где честь — бесчестье и без счета зло?
Как холодно стоять на берегу!
Вся голова, поди, уже в снегу,
И на ресницах не истает иней.
Вот, обернулась, молвила: «Бегу», —
Почти исчезла среди редких линий
Во мгле бесслезной, за каемкой синей.
Когда, бессмыслицею вдохновленный,
И этот мир своим считаешь ты,
То станешь ли, в простор его влюбленный,
Сажать леса и разводить сады?
В пустыне ли ты ищешь красоты,
Где даже камень, солнцем опаленный,
И в первый раз цветущие кусты
Тебе понятней веры подзаконной?
Мир с безразличьем смотрит на тебя,
Беседует с тобою, не любя,
Не улыбнется и не удивится.
Он, как отшельник, ничему не рад:
Ни твой ему не нужен вертоград,
Ни Слова раскаленные крупицы.
...А я пиит — и не умру.
Г. Державин
Когда Поэзия избавит
От рабских тягот свой народ,
Кого она во тьме оставит
И чашей жизни обойдет?
Поэт поет в загробной глине,
Звенит в надмирной паутине,
Альпийский растопляя лед.
Но в круг Поэзии не вхожий
Дрожит, с листом иссохшим схожий
Над бурною пучиной вод.
Но что до этого поэту?
Пока огонь его горит,
Какую дикую победу
Он велегласно восхвалит?
На что расходует напрасно
Он дар свой чудный ежечасно,
Неясным следуя страстям?
Он, кажется, не понимает
Того, что звучно воспевает,
Себе не подчиняясь сам.
В своем неощутимом плене
Водимый волей вышних сил,
Подобен он подвижной тени
Одетых пламенем светил.
И он ли сладкое блаженство
За то обрящет совершенство,
Которым не был наделен?
За то, что малых не унизил,
Когда свой голос он возвысил,
Награды ожидает он.
И, значит, гибельная слава
Не защитит его, когда
Пред ним налево и направо
Бессмертья вспенится вода,
Когда пространство накренится,
Конец в начало обратится,
И он с другими наравне
За все свершенное ответит,
Когда его та бездна встретит
С рекой зловещей в глубине...
В безумном праздненстве валькирий
Душа не восприимет свет,
И сквозь возвышенный делирий
Ей, стало быть, исхода нет.
Не за грехом, не за развратом,
Не Каиновым путем
Земным ее проводит адом
Стихов тройчатых метроном.
Не в звонах сферы серафимской,
Не демонической стезей —
Идет она за верой римской
Дорогой Аппия ночной.
Но за мучительным разладом
Ей новый ужас предстает,
И музыка исходит смрадом
И слово падшее гниет.
Что же, лети, голубица,
Путь забывая назад.
Пусть, остывая, дымится
В клюве твоем Арарат.
Да не престанет светиться
В небе твой белый наряд!
Радостным воздухом влажным
Перья твои сочтены
В этом полете отважном
Дерзкой твоей белизны
Над пузырящимся, бражным,
Смертным вином глубины.
Медленно воссоздавая
То, что размыла волна,
Ровно поет, поднимая
К небу тебя, тишина.
Снизу земля восковая
В форму отлиться должна.
Чтобы любое движенье
Стало полету равно,
Время замрет на мгновенье
С сердцем твоим заодно.
Если возможно спасенье,
То неизбежно оно.
Лишь бы тебе на излете
Мысли непрочной твоей
Взглядом объять в позолоте
Зыблемый строй кораблей —
В чистом, идущем к субботе
Мире почти без людей.
И местность уже другая,
И белый свет потух,
И музыка дорогая
Не утешает дух.
Подобием лишней ноты
В нескладном ряду земном,
Летишь себе без заботы
Отпущенным голубком.
Не различая начала,
Не разбирая конца,
Как будто больше не стало
Ни времени, ни Творца...